Евгений Гришковец о новом романе, литературе и о том, почему не стоит слушать аудиокниги

С 31 мая по 3 июня на главной площади страны прошёл ежегодный Книжный фестиваль «Красная площадь» — 2018. Одним из гостей фестиваля, выступившим сразу на двух площадках, стал писатель Евгений Гришковец, по совместительству драматург, режиссёр, актёр и музыкант. Но в этот день он говорил лишь об одном – литературе.

О первом романе и ужасе, связанном с ним, о новой книге, потребовавшей 7 кило бумаги и 138 гелевых ручек, о высшей форме искусства, писателях-дураках и о чуде. Мы выбрали самое лучшее.

О первой встрече с читателем

Я хорошо помню, когда впервые почувствовал, что я – писатель. Писатель, который не просто что-то пишет, а писатель, который понимает, что это его профессия. В 2001 году вышла моя первая книга – сборник пьес. Однажды зимой я шёл по Гоголевскому бульвару, и там на скамейке сидел типичный москвич в пальто, рядом бегала по снегу такса, а он читал книгу. Я прошёл мимо. Сначала не понял, что меня остановило, а потом повернулся и увидел, что он читает книгу, которую я написал. Я постоял, понаблюдал, как он её читает. Он прочитал одну страницу, другую, улыбнулся. Тогда я к нему подошёл и говорю: «Извините, пожалуйста, это моя книга». А он: «Нет, простите. Это моя книга». Я сказал: «Вы знаете, её написал я». Я тогда впервые встретился со своим читателем, который купил мою книгу, не зная даже моей физиономии.

Про ужас и первый роман

Я помню тот ужас: мне 35 лет и мне пришёл замысел романа… Это был небольшой замысел, да и роман получился небольшой – «Рубашка». Тогда я понял, что мне надо его писать, а я не знаю как. Да и вообще как я могу осмелиться на написание романа?! А на это нужно было осмелиться, потому что у меня филологическое образование, я – литературовед, я занимался анализом текстов. Я писал и тут же начинал себя анализировать. Это был невыносимый процесс. Нужно было убить в себе литературоведа, чтобы начать писать, иначе ничего не получилось бы. И я хотел написать большую книгу, а получилась маленькая, потому что она закончилась сама. Книгу начинает автор, а заканчивается она сама. И всегда заканчивается в какой-то нужный момент, ведь в книге есть композиция, как и в любом художественном произведении. А вот в жизни композиции нет. Мы не помним своего начала и не знаем своего конца, а у книги есть и конец, и начало. И какой бы большой ни была книга, жизнь — больше.

Я очень хочу, чтобы эта книга была не о прошлом, а о пережитом.

О новом романе

В марте я закончил большой роман – «Театр отчаяния. Отчаянный театр», который писал 2 года. Я пишу от руки, и из этих 2 лет за столом с ручкой в руках провёл точно год. Я писал гелевыми ручками и бросал их в ящик. Потом пересчитал – 138 ручек исписаны! И 7 килограммов бумаги.

Когда я заканчивал роман, заглядывал в первые главы и видел, как за эти 2 года повзрослел. Но я же взрослел вместе с романом, значит, ничего править нельзя. Когда читатель будет читать, он повзрослеет вместе со мной и с моим героем. И я очень хочу, чтобы вы прочли эту книгу. Мне хочется верить, что вам будет интересно с героем этого романа. Это мемуарный роман. В нём герою от 17 до 33 лет. И это вроде бы я, но всё же – не я, а герой романа. Там ни разу не звучит ни моего имени, ни фамилии, ни имени моих родителей, жены и детей. И там нет ни одной даты. Ни разу и нигде. Я очень хочу, чтобы эта книга была не о прошлом, а о пережитом. А переживается всё универсально.

Я осознал, что пишу ту книгу, которую сам бы хотел прочесть.

О написании книг

Написать книгу – странное дело. Сложно себе представить в детстве и юности, что ты напишешь книгу, которая будет в библиотеке, в книжном магазине, куда можно зайти, купить её и унести домой. Это очень странно.

Я долго отказывал себе в том, что хочу написать книгу. Я писал пьесы, забавные истории, но не предполагал, что это превратится в книгу. У Михаила Михайловича Бахтина есть высказывание: «Писатель является первым читателем своей книги». Долгое время я не понимал это высказывание. И понял только тогда, когда написал свою книгу. Я осознал, что пишу ту книгу, которую сам бы хотел прочесть. Потому что остальные книги меня не устраивали, какими бы великими не были. Но я – единственный человек, который прочитать книгу не может, ведь я не получу от неё впечатление. Я прочитал её тогда, когда писал. У каждого писателя свой опыт, свои ощущения, свой метод, но всё-таки многие писатели согласились бы – написание книги очень похоже на её чтение, только книга появляется у тебя на глазах. Это удивительный процесс.

Про исправления и преступления

Когда беру в руки книгу «Рубашка» (несколько раз её перечитывал), она так меня удивляет. Я вижу, насколько не технично это написано и что написана она человеком, который делал это впервые. Но мне это всё так… нравится! Например, когда я писал книгу, не знал ещё, как прописать разговор людей, когда их больше трёх. Это сложно. Допустим, за столом 5 человек, они беседуют. Как организовать эту беседу? Я тогда не мог. У меня там разговаривают двое или трое. Конечно, сейчас я бы написал это по-другому. Но что-то исправлять или делать новую редакцию книги нельзя ни в коем случае. «Рубашка» была написана, когда мне было 37 лет и эта книга — это своеобразный документ моих возможностей на тот момент времени. Лучше я тогда не мог. Если сейчас сяду, лучше смогу. Но править её сейчас – это преступление, ведь исправлять документы – это ничто иное как преступление.

Сочинение – это жесткий квест, в котором дети пытаются угадать, что нравится учительнице.

О школьных сочинениях

Писать в детстве вообще не нравится. Мне вот физика нравилась, химия. А русский язык и литература — нет, потому что там нужно было писать. Это было невесёлое занятие. Никакого творчества с этим связано не было. В сущности, написание сочинения в школе – это насилие. Никакого сочинительства в школьных сочинениях не было, да и сейчас нет. Сочинение – это жесткий квест, в котором дети пытаются угадать, что нравится учительнице. Угадал – пятёрка, не угадал – трояк. Учительница намекает, конечно, на то, что ей нравится. Но только намекает, ведь если будет говорить прямо, что ей нравится, получится диктант.

О высшей форме искусства

Уверен, что литература – высшая форма искусства. Композиторы считают так же про музыку, кинорежиссёры убеждены, что высшая форма искусства – кино. Но между композитором и слушателем всегда есть музыкант – интерпретатор, он всё равно читает и исполняет музыкальное произведение так, как чувствует и понимает. В кино участвует очень много людей, которых режиссёр использует в качестве материала и инструмента. Восприятие живописи сильно зависит от того, в какой раме висит картина, в каком музее, как она освещена. То же самое и со скульптурой. А литература — это непосредственный контакт читателя и автора, один на один. Человек у картины может стоять в одиночку или толпой, музыку может слушать в наушниках или на концерте, а книгу может читать только один. Там только буквы, только текст и больше ничего. Никакого посредника между писателем и читателем нет. И чтение в этом смысле незаменимо.

Об аудиокнигах

Я категорический противник аудиокниг. Процесс чтения уникален тем и незаменим по той причине, что книга в твоём сознании звучит твоим голосом. Если ты читаешь книгу, которая написана от первого лица, ты читаешь «я», которое звучит как «я». А когда ты слушаешь аудиокнигу, какой бы прекрасный актёр её ни читал, повествование получается в третьем лице. Ты слышишь «я», но это «он» и с тобой ничего не происходит. А когда человек сам читает книгу, он свободен. Каждый читает по-разному: кто-то медленно, а кто-то быстро — вцепился в неё и прочитывает за выходные, кто-то читает в метро, кто-то — в туалете, кто-то — лёжа, попивая чай. Каждый сам решает, как ему читать. Аудиокнига звучит с определённым ритмом, темпом, интонацией. И это не интонация читателя и писателя, а интонация чтеца. Это подмена.

Книги существуют не для просвещения, художественная литература существует для впечатления.

Если кто-то предполагает, что в машине в пробке может послушать Бунина или Пелевина и в этот момент просветиться, то он ошибается. Книги существуют не для просвещения, художественная литература существует для впечатления. Ознакомиться с Буниным или Толстым, Пелевиным или Сорокиным… Что это? Такое знакомство – бессмысленная вещь. Ничего не произойдёт. Впечатление, на которое рассчитывает автор, когда пишет книгу, может произойти только при непосредственной встрече читателя с книгой. Посредников здесь быть не может.

О первой прочитанной книге

Я помню очень хорошо, как начал читать самостоятельно. Долго не мог понять, что это самое интересное и чудесное занятие, какое только можно представить. Мне нравилось, когда мне читали вслух. Бабушка была очень добрая, я мог её уговаривать и лет до 10 не читал. Умел, конечно, но не читал. Когда отец понял, что я не читаю книг, хитро выбрал самую интересную книгу, которая была дома, и дочитал её до самого интересного момента. Это был «Карлсон» и тот самый момент, когда Карлсон и Малыш воруют у дяди Юлиуса вставную челюсть, чтобы сделать мумию… В этот момент отец остановился и сказал: «Дальше читай сам!». Я канючил, шантажировал бабушку, но взрослые были непреклонны. Я начал читать и вдруг понял, что со мной произошло нечто, чего раньше не происходило – все эти герои зазвучали у меня в голове. Карлсон перестал говорить бабушкиным голосом! И Малыш, и Фрекен Бок – они все заговорили собственными голосами. И это было удивительно.

Раньше я не мог и представить, что книга может быть плохой, а писатель — дураком.

О чтении и писателях-дураках

Чтение — это сотворчество. Ни один другой вид искусства не даёт этого ощущения. Какие-то книги давались мне с большим трудом. Я понимал, что, наверное, они несвоевременны. Но если ты начал книгу, нужно обязательно её закончить, с этим надо справиться. Какие-то книги мне не нравились. Я только с годами понял, что эти книги были плохие. Раньше я не мог и представить, что книга может быть плохой, а писатель — дураком. Ведь я думал, что человек, который написал книгу, писатель – это что-то волшебное, это какой-то чудесный человек. Оказалось, это не всегда так.

Про чудеса

Книги и произведения искусства – это большие переживания, впечатления. Это в сущности чудеса. И ты понимаешь, что в твоей жизни было много чудес, если относиться к искусству серьёзно. Не стесняться слёз во время просмотра фильма или слушания музыки. Не считать, что переживания и чувствительность по поводу искусства — это сентиментальность и проявление слабости, не приемлемые в таком жестоком мире, в котором мы сегодня живём. Нет, это всё, скорее, проявление свободы и душевных сил.

 

Фото и текст – Клуб «33Литра»

Добавить комментарий

пятнадцать − 13 =