Птица в хоре

Рассказ «Птица в хоре» | Иван Бескровный

К комнатке, где Роман Георгиевич Струнин преподавал хоровое искусство, примыкал зал, каких много, какие бывают в школах или небольших домах культуры. На сцене, ближе к лоснящемуся синтетическому заднику тяжелого желтого цвета, стоял четырехуровневый хоровой станок. Ребята называли его лесенкой. Перед четырьмя (обычно – полными двумя) рядами мальчишек – место Струнина: подиум да пюпитр. Оттуда он смотрел на ребят, оттуда же он кланялся родителям. По правую руку от него в крохотное закулисье умещалось будто вколоченное черное фортепиано, редко звучащее на выступлениях. Струнин предпочитал а капелла. Больше на сцене не было ничего, кроме, пожалуй, висевшей над зрительным залом уродливой полой люстры, где словно из-под луковки храма огромными каплями дождя лампочки, лампочки, лампочки…

Каждое занятие Струнин начинал с короткого опроса и неизменно спрашивал, какой вид имеет их хор. Исключительно правильным ответом был: учебный камерный хор мальчиков Р.Г. Струнина, но каждый раз отвечающий непременно забывал какое-то слово. Тогда Струнин начинал перечислять список обязательно рекомендованной литературы, да только не было занятия хуже, чем после школы искать учебники. Никто так ничего и не прочел. И Роману Георгиевичу не оставалось ничего, как раз за разом от увлекательных для него бесед о любимом искусстве приступать то к истории певческих коллективов, то уходить в вопросы хорового стиля и фактуры или перескакивать на манеру пения и хоровые партии. Ребята записывали, помалкивали, и в такие моменты переход в зал для практики казался небывалым развлечением.

Однако и зал для хорового пения не стал убежищем, и худшее было только впереди. Струнин хотел идти дальше, и в следующий концерт перед родителями и всеми, кого они смогут привести, пока зал еще сможет вмещать, Роман Георгиевич решает включить сольную программу для трех учеников, которых отберет на ближайшем занятии. Это «громадный учебный пласт», говорил он, без которого невозможно хорошо петь в группе, в хоре.  Необходимо слышать себя, понимать и осознавать, как извлекается звук, следить за собой, тогда и только тогда возможно лучше понять хор… Много чего еще говорил Струнин, но многие мальчишки этого уже не слышали.

А спустя дни, вечером, накануне отбора, дирижер никак не мог заснуть. Отложив сборник статей Асафьева «О хоровом искусстве», Роман Георгиевич был намерен немедля отобрать трех претендентов на сольные партии в эту субботу. Он разложил свое пухлое, низенькое тельце в кабинетном кресле, картинно откинул голову на спинку кресла и начал перебирать в уме каждого ученика. В тот вечер в голове учителя Струнина спел каждый мальчишка. Позже, не придя к окончательному решению, Роман Георгиевич решился на поединок между спорными кандидатурами. Тогда они пели по очереди, вдвоем, втроем, под аккомпанемент фортепиано или а капелла, с учителем, полузаснувшим, но дирижирующим полулежа в своем кресле. Под занавес, финальным аккордом, дирижер повернулся лицом в зрительный зал, оставив учеников – каждого одаренного гением своего учительства – держать собственную партию, развернул кульминацию произведения. И голос его перекрыл хор, шум оживленной улицы, мысли людей, любой концерт и демонстрацию… Кандидаты померкли, а на утро Струнин хорошо помнил, как аплодировал зал.

Мальчишки нервничали. В маленькой комнатке, примыкавшей к залу, никто не мог усидеть спокойно и минуты. Суета неплохо скрывала обеспокоенность учеников, но в сравнении с появившимся вдохновленным Струниным, пребывавшем в совершенно нежнейшем настроении, последняя защита рухнула, оголив испуганную суть детей.

— Совершенно коротенькая распевочка, затем пробуемся, все пробуемся, каждый должен успеть выступить сегодня. Скоро концерт, нужно репетировать. Все в зал! По местам, ребятки!

Пока ребятки занимали положенное каждому место, мало кто мог заметить, что обычно зашторенный и скрытый ото всего мира зал сегодня стал чуточку светлее, и уж тем более никто не обратил внимания на небольшого воробья, наблюдавшего за происходящим с оконной рамы, вдруг приоткрытого в этот день окна.

— Все-таки Струнин — плохой учитель, — рассуждали ребята позже.

Даже птица не вынесла «хора мелодичных и гармоничных голосов» и сорвалась под потолок тут же, как была взята первая нота. Тогда-то её и заметил третий справа хорист со второго ряда. Он же легонько коснулся рукой своего соседа и едва заметно взглядом указал на потолок.

— Волгин, — почти шепотом, затем громче. – Волгин! Не отвлекайся. Следи за мной, смотри на меня! Второй ряд!

Роман Георгиевич впервые повышал голос, он впервые перекрикивал произведение, и именно в тот момент, когда он впервые в своей практике оглянулся раньше положенного, бедная птица резко ушла вверх, под самый купол уродливой люстры, где тотчас же забилась в панике.

Середина композиции. Прервать выступление для Романа Георгиевича непозволительно, как перебить Чайковского при первой встрече. Струнин, с разведенными в разные стороны руками, сжатыми в кулак ладонями, кажется, из последних сил держал хор. Но ребята наблюдали за птицей и с каждой последующей секундой кто-то вдруг переставал петь.

Хор смолкал, обессиленная птица рухнула в зрительный зал. Струнин, бросивший попытки взять взгляды мальчишек под свой контроль и закончить-таки музыкальное произведение, отвернулся от хора и решительно зашагал к птице, неудачно приземлившейся где-то недалеко от окна. Ни один из учеников Романа Георгиевича не мог подумать, что учитель сделает то, на что в конечном итоге решился Струнин. Каждый считал, что птица отмучилась и с минуты на минуту её ждет долгожданная свобода.

Роман Георгиевич опустился на колени и залез под зрительские сиденья. Воробей оставался где-то у ножек третьего. Маленькое тельце мигом исчезло в пухлой руке дирижера, но что-то, не то часть головы, не то лапки, виднелось у большого пальца. Никто не разглядел. Как только Струнин поднялся с колен – тут же, как атлет крутанувшись на пол оборота, из-за спины метнул бедную птицу в открытое окно. И преспокойнейший вернулся к хору.

— Продолжим! Дунаевский, «Песенка о Капитане». С начала!

Но никто не начал. Роман Георгиевич трижды вскидывал руки в безмолвной команде «начали!» и трижды опускал. Затем то же самое, но вскрикивая: «Ну!», «И-и-и!… Начали!».

И сдался.

— Вам наплевать на хор. Вам это… нахер не нужно!

Струнин вышел из зала. Дети начали расходиться.

Бескровный.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

четырнадцать − 8 =