Македоний Иокиманский

Македоний Иокиманский. Стекло (рассказ-эссе)

Я стеснено с четырёх сторон. Обшарпанные деревянные дощечки, выгоревшие на солнце и ставшие от этого пепельно-серыми, впиваются мне в бока. Я одно. Уже десять лет я безнадёжно одиноко. На протяжении этих десяти лет я вижу всё тот же никогда не меняющийся омерзительный интерьер… (с)

Я стеснено с четырёх сторон. Обшарпанные деревянные дощечки, выгоревшие на солнце и ставшие от этого пепельно-серыми, впиваются мне в бока. Я одно. Уже десять лет я безнадёжно одиноко. На протяжении этих десяти лет я вижу всё тот же никогда не меняющийся омерзительный интерьер: загаженный деревенский сортир, опутанный паутиной, с валяющимися на влажном полу нечитанными газетами и зачитанными детективами. По другую сторону гнилой стены тоже нет ничего приятного: клочок участка, заросший крапивой и лопухами, круглосуточно покрытый зябкой росой и скользкими улитками; на него даже солнечный свет почти не падает, потому что окошко, в которое меня вставили, выходит на северо-запад – самую тёмную часть сада.
А ведь раньше, помнится, было совсем другое время. Раньше всё было не так. Всё было совершенно не так…

Десять лет назад моё место было в школе: на втором этаже, прямо над одуряюще пёстрыми клумбами и асфальтированной дорожкой, постоянно разлинованной для игры ни то в классики, ни то в казаки-разбойники. Летом асфальт раскалялся и оглушительно пах, смешиваясь с ароматами флоксов и георгин. Зимой там прохаживался дворник, огромной блестящей лопатой наваливая белоснежные сугробы. Когда сугробы превращались в горы, малышня устраивала соревнования на титул «Царя горы». В этом случае визгу стояло, будто щекотали целое стадо поросят…
Вторая моя сторона заглядывала в маленький класс, где пожилая учительница Алевтина Григорьевна запоздало учила уму-разуму беззаботных четвероклашек. Я знало каждого из этих ребят. Кого-то любило больше, кого-то меньше, но именно любило. Любило всех. Вот сидит ершистый Петя, вот тихая Настя, вот умненький Боря и его друг Денис, торгующий под партой столовскими булочками… Дети прекрасны и чем-то похожи на стекло. Их нельзя не любить. Лишь с возрастом они из стекла превращаются в стены.

***

Кстати, следует отметить тот факт, что стекло очень часто сравнивает себя с людьми. Последние скудоумно считают, что обладают нами как своей собственностью, а мы – стекло –  над такой наивностью только смеёмся. Ну что человек может знать о нас? Если он не стеклодув, то вряд ли очень много. А ведь мы рядом с ним уже около шести тысяч лет – практически с самого начала современной цивилизации! Мы следим за ним из каждого окна, из каждого объектива фотоаппарата, из каждой бутылки… Мы знаем о нём всё, а он о нас – почти ничего. И кто после этого кем владеет?..

***

Детей я люблю за то, что они открыты миру, прозрачны, чисты.
Я уже не помню, как само появилось на свет: лишь мелькают иногда перед внутренним взором картины слепящего огня, каких-то трубок, загорелые лица мужчин… Я помню страшный жар, нутро моё текло и застывало…
Но с самого начала – с тех пор, как я узнало, что стану окном – мне больше всего на свете хотелось попасть именно в раму роддома. Видеть радость молодых родителей, сияние новорожденных глаз, ощущать тепло жизни – вот каким мыслилось мне стекольное счастье… К сожалению, роддом был отстроен уже давно, а школу, напротив, только-только готовились сдавать в эксплуатацию, поэтому-то и попало я не к младенцам, а в кабинет начальных классов, где стало невольным свидетелем многолетней борьбы мудрых взрослых за ещё неостывшую детскую душу.

***

Если кому-то интересно, то образование для стекла не проблема. Многочисленные стеклянные предметы по всему миру видят и запоминают неисчислимый объём информации: отчасти полезной, отчасти ненужной.
Я не просто так употребляю здесь слово «стекло» в тех местах, где невежественный человек, скорее всего, сказал бы «стёкла», нет. Дело в том, что отдельных стёкол не бывает. Изначально являясь однородным веществом-существом, приблизительно одинаково получаемым из примерно одинаковых компонентов, каждое стеклянное изделие ощущает своё вечное Единство с себе подобными. Мы способны слышать друг друга, невзирая ни на какие расстояния. Так, лобовое стекло с мотоцикла какого-нибудь обкуренного хиппаря, рассекающего по Гоа, может рассказать пивной бутылке из-под Самары о том, насколько прекрасен южный закат, описать, как красноватое солнце всё ниже склоняется к бирюзовому горизонту, чтобы поцеловать солёные волны…
Именно благодаря этой нашей внутренней связи я и узнало в самом начале жизни про то, что должно стать окном. А о роддоме поведало мне чуть позже стекло одной из его палат, в которых лежали новоиспечённые  «мамочки». Оно рассказало, как один окрылённый радостью папаша нацарапал на нём, прямо по центру, надпись «РИТА, СПАСИБО ТЕБЕ ЗА СЫНА!!!». Стеклу было очень больно, но счастье в глазах обоих родителей заставило его позабыть о себе. Оно само чуть не лопалось от восторга…

Возвращаясь к теме сравнения людей и стекла… Ну до чего несуразно человечество, а?! Что мешает им слышать друг друга так же, как мы? У них ведь даже и уши есть! И телефоны! Нет, моя кожа – моя крепость. Каждый сам за себя… Какие идиоты!!!

***

Весной ученики глядели больше на меня, чем на учительницу. Вернее не на меня, а в едва зеленящийся школьный двор. Там пробегали, смеясь, мальчишки и девчонки из параллельных классов, из других школ. Там капала с веток, дрожащих от избытка сил, талая вода. Там текли по открывающемуся асфальту ручейки… Я любило весну. Мне было радостно разглядывать светлые лица детей, наблюдать мчащиеся по ним тени от облаков.
Денису нравилась Настя. Когда та, задумавшись, писала что-то под диктовку в тонкой зелёной тетрадке, он мог долго, безотрывно смотреть в её серые с поволокой глаза, следил за мягкими движениями её хрупких полупрозрачных пальцев, любовался наклоном аккуратно стриженой головки… При этом он совершенно не думал о том, что обязанность выполнить диктант Алевтины Григорьевны относится в равной степени и к нему, и что он тоже должен писать его наравне с другими одноклассниками. Денису мнилось, наверное, что чувство любви настолько уважительно и прекрасно, что освобождает его ото всех дел и забот, которые были у него прежде…
Я спросило однажды у стекла Настиной комнаты про жизнь девочки после занятий в школе. Оно ответило, что ещё до того, как Настя приходит в квартиру, возле дома, скрывшись в кустах ирги, уже появляется Денис и начинает терпеливо ожидать предмет своих воздыханий. Когда девочка, переодевшись и пообедав, зачем-нибудь подходит к окну и раздвигает бежевые жалюзи; тот моментально пускается отплясывать на дворовой скамейке какую-то несуразную джигу-дрыгу с тем, чтобы обратить на себя внимание возлюбленной.Если цель мальчишки достигнута, он садится на давешний «танцпол» и долго смотрит на Настю, а та, в свою очередь, глядит на него. Сначала взгляд Дениса был намного горячее взгляда девочки, и стекло от разницы температур чуть ли не гнулось, как биметаллическая пластина в предохранителе, но вскоре градус выровнялся, и стеклу стало хорошо.

***

К слову сказать, стекло очень сильно чувствует человеческий взгляд, точнее его эмоциональный посыл. Взгляд, наполненный любовью, обдаёт тебя волной невероятного тепла. Ненависть же похожа на ледяной душ. Я думаю, мечтаю, надеюсь, что однажды настанет такой день, когда люди будут смотреть друг на друга и на окружающий мир настолько любящими взглядами, с такой добротой и нежностью, что все стёкла расплавятся до своего «зачаточного» состояния, стекут по стальным карнизам на улицы городов и сольются там в Единую Стеклянную реку, сияющую и звенящую, о которой в нашем Мире стекла ходит превеликое множество самых разнообразных легенд и пророчеств.

***

Лучше всех в четвёртом «Б» учился Боря. Ничего, кроме пятёрок в своём дневнике он не обнаруживал. С первого класса я особенно сильно привязалось к нему – такими хорошими и правильными выглядели его трогательные тяжёлые очки на конопатом курносом носу, так беззащитна была бритая наголо небольшая головка, беспрестанно подергивающаяся на длинной тоненькой шее. Он вечно читал какие-то толстые книжки и зарисовывал что-то в потрёпанный коричневый блокнот.
Но перед окончанием начальной школы стало происходить непонятное. Боря приходил на уроки то с синяком в половину лица, то с разодранными костяшками пальцев, то с коленками, испещрёнными алеющей сеткой свежих ссадин… Я забеспокоилось, не обижает ли кто мальчика, и поделилось своими опасениями с линзами Бориных очков. То, что они мне поведали, было ужаснее всех моих наивных страхов.
Оказалось, что после занятий Боря и ещё с десяток его ровесников собирались на недостроенной заброшенной высотке, переобувались там в тяжёлые ботинки с железными носами и страшной грохочущей толпой вторгались в город. Они не спеша бродили по широким улицам, по-крысиному рыскали в тёмных переулках и закутках, а когда на пути им встречался одинокий человек «не славянской» внешности, орава малолетних убийц с дикими криками и матом набрасывалась на несчастного, жестоко забивая жертву ногами до потери сознания… Вечером на своей высотке компания праздновала «победу чистой России»…
Если после такого известия я ещё и оставалось в раме, то лишь физически. Морально я было разбито на мелкие-мелкие осколки.

***

Национальная нетерпимость – это величайшая из человеческих глупостей, приводящая, как это часто случается с человеческими глупостями, к величайшей общественной трагедии. В мире стекла подобное просто невозможно. Ну, какая разница для меня, кто ты: зелёная бутыль из-под шампанского, тонированные линзы в очках гламурной супермодели или прозрачное стекло, защищающее фотографию жирного Бориного мопса от пыли? Нас всех объединяет тот жар, те раскалённые сосуды, из которых однажды появились мы на свет и которые связывают нас в Единство, устами бесчеловечного человечества названное невнятным словом «стекло»… Да взять хотя бы витраж какого-нибудь собора! Как сочетается в едином фейерверке творческой мысли огромное разнообразие его составляющих! Апельсинового цвета ромбы, нежно-малиновые овалы, зелёные треугольники, напоминающие заплесневелый крекер… Как можно делить их? Как сравнивать? Эх, люди-люди…

***

Десять июней назад наступили мои последние каникулы. Школу тогда оккупировал оздоровительный лагерь, и по пустынным коридорам носились озверевшие подростки, распыляя в летнем воздухе громкий мат и дикий смех.
Во дворе играли в футбол ребята помладше; их горячие глаза ещё не покрыла блевотная патина порока и «самостоятельности», они были относительно чисты и в меру прозрачны. Мне очень хотелось стать тонированным для того, чтобы согретые солнцем и детством футболисты никогда не увидели за зеркально-чёрной спиной моего окна всю разнузданностьсвоих старших товарищей, физруков, трудовиков… Слава Богу, мяч интересовал будущих Роберто Карлосов неизмеримо больше, чем проходившие внутри школы пьянки, «фестивали» похабных анекдотов, поэтому за моральное здоровье спортсменчиков я переживало, наверное, впустую…
Взирая на отношения подрастающих «членов общества» друг с другом, душа моя мрачнела не по дням, а по часам.«Не дождётся стекло светлых времён Единой реки»,–горько вздыхало я. И, действительно, где людям взять такое количество любви и доброты к своим ближним, где сыскать такую щётку, полирующую линзы сердец, чтобы суметь расплавить нас в великий поток, знаменующий начало новой Эры?.. Где, когда с самого раннего возраста из телевизоров и компьютеров детские души окатываются холодными струями злобы, страха, эгоизма?..
А эта дурацкая фраза: «семья – ячейка общества»? Что может быть нестабильнее человеческой семьи?! Если этот кисель есть ячейка, каким же болотом должно быть само общество! Вот стеклянные окна – ячейки. Мы вдвоём на протяжении всей жизни смотрим из одной и той же рамы на одни и те же мизансцены человеческого спектакля, одинаково мыслим, радуемся, огорчаемся. Одинаково умираем…
Всамый разгар моих горестных размышлений о бесперспективности земной жизни стеклянная смерть коварно подкралась к нашему окну. Правильнее сказать, она с дребезгом пронзила нас своим кожаным метеором. Футбольный мяч, чмокнув, отскочил от плаката с алфавитом и, легко шурша, закатился за шкаф с букварями. Часть меня с ужасным хрустом осыпалась на клумбы, задохнувшись благоуханием цветов и неимоверной болью. Другая часть обрушилась в класс, на исчирканный подошвами ребят линолеум… Не существовало больше окна, хотя каждый осколок отчётливо слышал другой, и каждый стон, как в камертоне, резонировал в рассыпавшихся искрящихся кусочках. Ужаснее тех минут не было и не будет в моей жизни. Боль. Абсолютная боль.

…Что сказать ещё? Осколки собирал учитель физкультуры. За матюги и жестокое обращение с учениками я не удержалось и поранило его грубую, пропахшую табаком руку. Впервые в жизни человеческая кровь коснулась моего тела, и она оказалась ледяной, как взгляд двоечника после контрольной, даже ещё холоднее и гаже. Разозлившись, пораненный физрук забрал меня к себе на дачу и вставил в маленький проём туалетного окошка… Десять лет. Десять лет лишь смердящий стульчак и крапива. Лопухи, улитки, гнилые неструганные доски…
А ведь раньше, помнится, было совсем другое время. Раньше всё было не так. Всё было совершенно не так…

 

***

*** *** ***

***

Послесловие.

Прошло ещё пятнадцать лет. Время утекло, поменялось моё отношение к жизни. Существование в окне сортира уже не видится мне столь мерзким и унизительным, как раньше. Я поняло, что где бы ни был заперт осколок, он всегда находится не только здесь, но и в любом другом месте, куда проникло стекло.Так, например, я не только втиснуто в стену вонючего провинциального нужника, но и наслаждаюсь интерьером шикарных московских отелей, журча подвесками огромнейших люстр; я не только страдаю из-за матерящегося мужлана, больного геморроем и запорами, но плыву лобовым стеклом на пёстрой яхте по белоснежным барашкам волн; я в каждой бутылке благородного вина, в каждой хрустальной вазе, в каждой квартире… Я везде, потому что я – Стекло. Стекло едино, и в этом его сила…

Недавно я поинтересовалось у друзей, что сталось с тогдашними школьниками, а теперь уже с солидными дядями и тётями – Настей, Денисом, Петей… Ответы разбросанных по миру родичей оказались радующими.
Например, витрина из магазина бытовой техники «Апельсин» поведала, что видела как-то на днях Дениса и Настю, которые зашли к ним с милейшим карапузом в коляске и купили большой телевизор и домашнюю хлебопечку. Судя по счастливым лицам троицы, семейная жизнь налаживалась и процветала.
Петя из ершистого хулиганчика превратился в чемпиона России по боксу и теперь готовился к Олимпийским играм, проводя на тренировках чуть ли не весь день. Об этом рассказала рамка для грамоты и одно из окон московского спортзала.
Очень удивил Боря. Отсидев пять лет за экстремистское нападение на гражданина Таджикистана, он в прямом смысле слова взялся за ум: поступил на физико-математический факультет МГУ и окончил его с красным дипломом. Впоследствии линзы сколковских микроскопов неоднократно отмечали печальный, истёртый мужской взгляд – это на стезе отечественной науки Борис Иванович искупал грязный национальный позор, к которому был причастен в юности…
Один из учеников даже стал президентом. Да-да! Такую байку я услыхало от совершенно ненадёжных стекляшек, и мне, естественно, захотелось узнать поподробнее, но… Выяснилось, что как окна президентского кабинета, так и стёкла его автомобиля подписаны на вечную немоту. Нельзя разбалтывать государственные секреты первой попавшейся бутылке или стакану, на котором ещё молоко не обсохло.И я полностью с этим согласно! Правильно, пусть будет так, ведь безопасность Родины дороже всего. А о том, кто стал президентом, можно у избирательной урны узнать, она в курсе…

В школе друзей у меня совсем не осталось. Их всех заменили на пластиковые стеклопакеты… Известие было огорчительно, как похоронка. Ведь что, скажите мне,это за окно такое – стеклопакет? Они же одиноки с самого рождения! Вот мы раньше дружили парами, семьями… Золотые были дни! Окошко с третьего этажа читало стихи окошку спортзала, а то в ответ пело утром всей школе прекрасную песню…Сейчас всё стало как у людей – каждый сам за себя.
Если бы только знал человек, насколько он мерзок! Если бы увидел он всё, что ежедневно видим в нём мы, незаметно всматриваясь из оконных проёмов и лакированных комодов;не стал бы он жить так, как живёт, а ужаснулся бы и раскаялся;взглянул бы на мир горячо, с любовью, и потекли бы тогда по улицам сначала ручьи, затем потоки, а под конец, слившись, воссияла бы во всём своём великолепии могучая звенящая Река, и всё стекло вновь стало бы единым целым, тем, чем и сейчас оно является, но по вине человека страдает и отчаянно рвётся из мрака в прекрасное будущее, вдаль, к единственной своей Родине…
В будущее – к Единой Стеклянной реке.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

17 − 11 =