«Желтая стрела» Виктора Пелевина

«Желтая стрела» Виктора Пелевина: «нам некуда больше жить»

Чего уж греха таить, с Пелевиным я не знакома. Даже несмотря на его популярность, давно вышедшую за рамки нашей страны, даже несмотря на то, что мои друзья настойчиво «подсовывали» мне то «Жизнь насекомых», то «Generation P». Всё как–то руки не доходили. И вот однажды именно в эти самые руки попала его «Желтая стрела»… (c)

Главный писатель России — полковничья должность, а я лейтенант запаса.
Мне все равно, что говорят критики. Раньше я читал и расстраивался, а теперь даже не читаю.
Виктор Пелевин

Есть еще ребята, которые не в курсе, что жить в России и не прочитать Пелевина попросту невозможно!
Макс Фрай «Казусы с Пелевиным»

Чего уж греха таить, с Пелевиным я не знакома. Даже несмотря на его популярность, давно вышедшую за рамки нашей страны, даже несмотря на то, что мои друзья настойчиво «подсовывали» мне то «Жизнь насекомых», то «Generation P». Всё как–то руки не доходили. И вот однажды именно в эти самые руки попала его «Желтая стрела»…

В интернете информации о Пелевине масса. Казалось бы, чуть ли каждый, прочитавший что-нибудь пелевинское и умеющий складывать слова в предложения, посчитал своим долгом распространиться на тему Пелевина и его произведений.  Присоединюсь и я к числу интерпретаторов и анализирующих (или только пытающихся анализировать), если вообще анализировать, равно как и искать ускользающий смысл в постмодернисткой прозе, уместно.

pelevin viktor

Итак, прочитав немало отзывов, статей и рецензий как плохих, так и хороших, я, немного испуганная, но заинтригованная, принялась за «Желтую стрелу». Чтение пошло на удивление быстро, приятно похрустывали «вкусные» выраженьица, типа «новый день для Андрея бесповоротно начался», «как и человек, имели в своем распоряжении все необходимые для страдания ингредиенты», «тишина была похожа на пшенку в его миске – она была такой же густой и вязкой», «чай он всегда пил с легким отвращением, словно целовался с женщиной, которую уже давно не любит, но не хочет обидеть невниманием» и т.д. Но за этими «выраженьицами», сложившимися в довольно причудливый текст, кроется смысл, который не сразу удается уловить.

На что же направлена «Желтая стрела»? Это не просто течение жизни, поезд, бессмысленно несущийся вперед, — это Россия, наша Россия. Путь в никуда, бесцельное, механическое движение без остановки, неосознанное практически никем из тех, кто вынужден проживать свой век-путь внутри грохочущих желтых вагонов.

Страшно не столько то, что поезд этот движется бесцельно, как то, что люди, едущие в нем, не осознают этой бессмысленности. «Им никогда не придет в голову, что с этого поезда можно сойти». Они «не понимают даже того, что движутся  поезде» и движутся по инерции: так жили задолго до них, так будут жить после них. Обыватели – растолстевшие женщины в одинаковых турецких спортивных костюмах, молчаливые дети и их отцы в майках и с бутылками пива в руках – вот типичные пассажиры поезда – жители страны, элементы системы, если хотите. Есть в поезде свои «герои» — Гриша Струпин в модном твидовом пиджаке, типичный делец, бизнесмен, разбогатевший на спекуляциях и продаже сигарет и пива, Антон, «человек искусства», бездарь, штампующий пустые банки из-под пива картинками с женщинами в кокошниках и парнями в красных рубахах и продающий их на Запад, проводник, списывающий алюминиевые ложки и подстаканники за «валюту».

Здесь есть всё, что нужно для «счастья» – телевидение, радио, ресторан, газеты, спектакли. Но чем больше мы соприкасаемся с миром «искусства», с «культарой» (неслучайно Хан ошибается, произнося это слово), тем больше осознаем мы узость и ограниченность этого мира в целом. Писатель словно нарочно утрирует, связывая всё с дорожной, «поездной» темой: газета «Путь», рубрика «Рельсы и шпалы», книга Пастернака «На ранних поездах», брошюра «Путеводитель по железным дорогам Индии», фирма «Голубой вагон», новелла «Под стук невидимых колес», спектакль «Бронепоезд 116 — 511» и т.д.  Тема поезда и пути нагнетается, усиливается и, кажется, нет ничего, кроме этого поезда, несущегося вдаль и теряющего свое начало и конец где-то там, за горизонтом. zheleznodorozhnye_puti

Мир поезда ничем не отличается от мира, который мы можем увидеть за окном. У пассажиров есть ресторан со столами, покрытыми липкими пятнами и крошками, есть тюремный вагон, полупомойки-полутаборы, свой курс покупки и продажи, свой бизнес – продажа специально сломанных алюминиевых ложек, есть дела и посерьезнее – подстаканники, например, двери, которые сняли в купе и якобы унесли для того, чтобы поставить в плацкартах. Тут такой же чиновничий произвол: «подписать что-то дали и всё» сняли и унесли двери, проституция: «девочек жалко, которые в плацкарте мерзости всякой себя продают», и даже своя религия — утризм: «Нас тянет вперед паровоз типа У-3, а едем мы в светлое утро. Те, кто верит в У-3, проедут над последним мостом, а остальные — нет», свои проповедники – проводник-сосед Андрея  в ресторане, например, призывающий «найти во всем этом смысл и красоту и подчиниться великому замыслу».

Эта «поездная» Россия страшна, и страшна она своей безнадежностью. На протяжении повествования ни одного рождения, ни одного здорового, счастливого, смеющегося ребенка, вместо этого «молчаливые дети», «неспокойная девочка с огромными грязными бантами в волосах» и смертей – хоть отбавляй. Похороны Соскина, потом Бадасова, горы костей, с обеих сторон несущегося поезда – всё, что осталось от некогда бывших пассажиров, мраморная плита, к которой была приделана уже несколько распухшая мертвая американская поп-звезда и пр. Ненормальность существующей системы, ее уродливость просматривается даже на примере похорон – умерших просто выкидывают в окна продолжающего двигаться поезда («труп шмякнулся о землю, подпрыгнул и покатился вниз по откосу»). У пассажиров-обывателей нет уважения ни к прошлому, ни к смерти. Все они знают, что рано или поздно будут вот так же укутаны в подстаканник и выброшены в окно, а вслед за ними полетят их подушка и полотенце  – то немногое, что принадлежало им при жизни (точнее сказать при «пути»).

В повести сохранено и географическое положение России – она занимает срединное положение между Востоком и Западом. «С каждым шагом на восток коридоры плацкарты становились все запущеннее, а занавески, отделявшие набитыми людьми отсеки от прохода, — все грязнее и грязнее», «в этих местах было небезопасно даже утром».  И если позади России, где-то там, за непрерывающейся цепью вагонов находится Восток, то впереди «едет» Запад, оставляя после себя горы мусора и костей, которые вынуждены лицезреть пассажиры поезда «Россия». «Мировая культура доходит до нас с большим опозданием», — думает Андрей, глядя на мраморную плиту умершей американской поп-звезды, увидев на краях плиты рекламу «Rolex» и «Pepsi-cola». И что же это за культура? Безвкусные стальные сфинксы на надгробии, золотые цепи и овощные шницели чисто американского вкуса. Не густо.

«Желтая стрела» Виктора Пелевина

Жизнь поезда упорядочена как любая другая система: есть в ней «районы» для богачей – вагоны на три купе с ваннами, есть плацкарты для бедняков, вынужденных ютиться в отсеках, отделяемых друг от друга грязными занавесками и самодельными ширмами. Есть свои чиновники – проводники, старшие и младшие, использующие ключи для открывания пива и как кастеты при разговорах с пьяницами и берущие «только валютой». И, конечно, как любая другая система, поезд – страна имеет элементы, не вписывающиеся в ее структуру, совершившие «ритуальную смерть» —  добровольные выбравшиеся из окна, так называемые исключения из правил –  это Андрей, Хан, музыканты, старик с трубкой, сидящий по-турецки на крыше вагона, компания в темно-серых рясах, человек в соломенной шляпе. Эти пассажиры, осознающие, что они пассажиры, составляют своеобразный андеграунд этого мира, но помещает их автор не в подвалы, комнатушки или под землю (underground – буквально подполье, «под землей»),  а на крышу – то есть они находятся над головами пассажиров – обывателей и стоят на голову их выше, осознавая нечто несомненно важное. Недаром это именно крыша вагона, возвышение: вокруг бескрайние просторы и бесконечность неба. Но бесконечность неба способен увидеть не каждый, главный герой повести – Андрей – способен.

Он вообще особенный. Необычные мысли, необычный взгляд на предметы вокруг. Многим ли дано увидеть в тарелке кусочек масла, похожий на солнце, почувствовать густоту тишины, представить отблеск гармонии в виде пьяного мужика с засаленной гармошкой  или задуматься о трагедии миллионов лучей, угасающих на «отвратительных останках вчерашнего супа»? Немногим. Главный герой повести похож  на других персонажей Пелевина, которые «постепенно осознают иллюзорность «реальности» и устремляются навстречу подлинному бытию». Андрей во многом традиционный для русской классической литературы мечтатель-философ, правдоискатель, ищущий ответы на вопросы, которые людям вокруг кажутся подчас странными и неуместными: «Ты когда-нибудь думал, куда делись последние пять лет?», «А вы когда-нибудь думали, куда мы едем?», проникающий в суть вещей: «Нас никто не спрашивает, согласны мы или нет. Мы просто едем и всё» и решивший для себя: «Я хочу сойти с этого поезда живым. Я знаю, что это невозможно, но хотеть чего-нибудь другого просто сумасшествие».

Пока невозможное претворить в жизнь не удается, но удается «самое сложное в жизни: ехать в поезде и не быть его пассажиром». Не без помощи Хана, конечно. Хан вообще выступает в роли гуру Андрея, в роли просветленного человека, несущего истину. И истину эту – «Важно то, что можно жить так, как будто другое есть. Как будто сойти с поезда действительно можно» — Андрей, как бесспорно талантливый «ученик», постигает. Неслучайно и прозвище Хана – Стоп-кран (заметим, что происхождение этого прозвища объясняется Андреем так — «Это штука такая на титане, чтобы пар выходил», а не через стоп-кран поезда, что логичнее было бы для нас, читателей. Происходит это потому, что остановка поезда ни с помощью тормозов, ни с помощью стоп-крана в рамках этой реальности невозможна). Хан становится для главного героя стоп-краном в буквальном смысле, сумевшим остановить поезд и позволить Андрею сойти с него, вырваться из системы. И, что интересно, Хан, выполнивший свою миссию и оставивший Андрею письмо со словами «Нужен ключ, а он у тебя в руках – так как ты его найдешь и кому предъявишь? Едем под стук колес, выходим пост скриптум двери», исчезает в непонятном направлении, но для Андрея это уже не так важно. Письмо Стоп-крана – это ключ, который герой предъявляет самому себе, ключ к пониманию того, что «другое есть», что есть пост скриптум двери, в которые под скрип он может выйти. И он выходит. И именно тогда начинается подлинная человеческая жизнь – «он стал ясно слышать то, чего не слышал никогда раньше: сухой стрекот в траве, шум ветра и тихий звук собственных шагов».

Неслучайно и то, что главы пронумерованы в обратном порядке: 12, 11, 10, 9 и т.д. Это отсчет до начала того момента, когда герой начнет жить полноценной жизнью, вне бессмысленной системы, осознавая себя как человека и слыша звук собственных шагов.

Что же видит Андрей со стороны? «Со стороны она («Желтая стрела») действительно походила на сияющую электрическими огнями стрелу, пущенную неизвестно кем неизвестно куда». И если мы вспомним миллионы лучей — желтых стрел, о которых думает Андрей в ресторане, то нетрудно провести параллель с поездом. Это настоящая трагедия – «начать свой путь на поверхности солнца, пронестись сквозь бесконечную пустоту космоса, пробить многокилометровое небо – и всё только для того, чтобы угаснуть на отвратительных останках вчерашнего супа». Наша страна такая же желтая стрела, преодолев немало препятствий, пережив войны и катаклизмы, она несется в небытие, чтобы угаснуть.

Для автора нет ничего случайного. Не зря в поезде постоянно играет именно до середины (то есть прерывается на середине, читаем — «на полпути») известная песня «Bridge over troubled waters», что в переводе звучит как «Мост над бурными/беспокойными/штормовыми водами». Как не зря звучит песня Бориса Гребенщикова «Поезд в огне», звучит нестройно, неладно и неправильно: вместо «нам некуда больше бежать», поют «нам некуда больше жить». И правда, нам некуда больше жить.

«Желтая стрела» движется к разрушенному мосту, но это не означает, что поезд остановится (он никогда не останавливается), он просто напросто рухнет, упадет в пропасть, в вечность, в бесконечность, куда угодно. Ясно одно – будущего нет ни у этого поезда, ни у пассажиров так мирно в нем движущихся и сосуществующих.

Так не пора ли очнуться и дернуть стоп-кран?! Не зря же автор так умело направил свою повесть-стрелу, она должна достичь цели и раскрыть свои смыслы перед читающими. Читающими ее пассажирами.

Катерина Карпенко

One comment

  1. Доброго времени! Интересно конечно, что спрятано за метафорами, к примеру «подстаканник» применяется к гробу или чему, почему??? Что за ачит дернуть стоп-кран, как прекратится бег по кругу, если система отрегулировали управители таким образом, что жить самому по себе не получается. Естественные потребности (жильё, пища, самореализация) неполучается без доступа к финансовым сосудам системы?

    Ответить

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

одиннадцать + 6 =